«Продажность всех вещей бросается в глаза»
 / 

МОСЛЕНТА продолжает публиковать отрывки из лучших книг по урбанистике и архитектуре, которые можно прочесть сегодня на русском. На этот раз перед нами фрагмент статьи «Большие города и духовная жизнь», написанной в 1903 году Георгом Зиммелем. В начале века он стал первым социологом, который начал писать о потреблении и деньгах, моде, туризме и проституции в большом городе, ставшем для Зиммеля квинтэссенцией современной жизни.

Сборник статей Георга Зиммеля «Большие города и духовная жизнь» готовится к публикации в издательстве Strelka Press. Отрывок публикуется с разрешения издательства.

Большие города и духовная жизнь

Самые глубокие проблемы современной жизни проистекают из притязания индивида на то, чтобы оберегать самостоятельность и своеобразие собственного бытия от превосходящих сил общества, исторического наследия, внешней культуры и техники жизни. Это новейшая трансформация борьбы с природой, которую первобытному человеку приходится вести за телесное существование.

Если XVIII век призывает к освобождению от всех исторически сложившихся пут, связывающих человека, — в государстве и в религии, в морали и в экономике, — дабы изначально добрая природа, одинаковая во всех людях, могла беспрепятственно развиваться; если XIX век, помимо просто свободы, требует, чтобы человек и его деятельность обладали еще и основанной на разделении труда особостью, которая делает каждого индивида несравнимым с прочими и максимально незаменимым, но, с другой стороны, по этой же причине особенно остро нуждающимся в том, чтобы все остальные его дополняли; если Ницше в самой беспощадной борьбе между индивидами, а социализм, наоборот, в недопущении любой конкуренции видят условие полного развития человека, — то за всем этим стоит один и тот же основной мотив: субъект сопротивляется тому, чтобы общественно техническая машина его нивелировала и расходовала.

Когда продукты специфически современной жизни спрашивают об их внутреннем содержании, когда, так сказать, тело культуры спрашивают о его душе — как сегодня мне предстоит это сделать применительно к нашим большим городам, — для получения ответа необходимо изучить то уравнение, в которое подобные образования сводят индивидуальные и надындивидуальные элементы, составляющие жизнь, а также изучить те способы, которыми личность, приспосабливаясь ко внешним по отношению к ней силам, находит возможность уживаться с ними. Психологическим основанием, на котором покоится тип индивидуальности, характерный для большого города, является усиление нервной жизни, происходящее от быстрой и непрерывной смены внешних и внутренних впечатлений. Чело век живет различиями, то есть его со знание возбуждается различием между тем впечатлением, которое он переживает в данный момент, и тем, которое переживал в предыдущий; сохраняющиеся впечатления, незначительность разницы между ними, привычная регулярность их протекания и их противоположностей требуют, так сказать, меньшего расхода сознания, нежели быстрая и тесная череда сменяющихся картин, резкие контрасты между предметами, которые человек видит одновременно, и неожиданность наваливающихся на него впечатлений. Большой город ставит нас как раз в такие психологические условия каждый раз, когда мы выходим на улицу и сталкиваемся с темпом и многообразием экономической, профессиональной и общественной жизни.

763072717e4586e0966e008bec8c8f7961628b24
Фото: Александр Петросян / «Коммерсантъ»

Благодаря этому уже в состоящем из телесных ощущений фундаменте душевной жизни и в той толике сознания, которой большой город требует от нас постольку, поскольку мы — существа, живущие различиями, — закладывается коренное отличие большого города от малого и от деревни с их более неспешным, более привычным, более равно мерным ритмом чувственно духовной жизни. Отсюда, прежде всего, становится понятен характер душевной жизни большого города, ориентированный на интеллект, — в противоположность тому, который свойствен малому городу, — тот ориентирован скорее на сердце, на отношения, основанные на чувствах. Дело в том, что такие отношения коренятся в более бессознательных слоях души и развиваются более всего благодаря спокойной равномерности непрерываемых процессов привыкания, тогда как местоположением рассудка являются прозрачные, осознанные, верхние слои нашей души; из всех наших внутренних сил рассудок лучше прочих умеет приспосабливаться; чтобы спокойно принимать смену и контрасты явлений, рассудку не требуются потрясения и перепахивание всего внутри, а вот более консервативное сердце только через них и способно войти в подобный ритм.

Так тип жителя большого города (представляющий собой, разумеется, сонм из тысяч индивидуальных модификаций) создает себе орган для защиты против отрыва от привычных условий, которым угрожают ему потоки и противоречия окружающей его среды: он реагирует на них главным образом не сердцем, а рассудком. Усиление сознания, порожденное той же причиной, обеспечивает рассудку главенствующую роль в душе горожанина, и благодаря этому его ре акция на явления окружающей жизни перемещается в наименее чувствительный и наиболее удаленный от глубин личности психический орган. Эта рассудочность, как видим, представляет собой оболочку, предохраняющую субъективную жизнь от изнасилований, которым подвергает ее большой город; она распадается на многочисленные индивидуальные проявления.

В больших городах искони была сосредоточена денежная экономика, ибо многообразие и плотность хозяйственного обмена обеспечивают средству этого обмена такую важность, ко торой оно не приобрело бы в условиях скудости сельского обменного товарообращения. А между денежной экономикой и господством рассудка имеется глубочайшая взаимосвязь. Общим для них является сугубо деловой характер обхождения с людьми и вещами, при котором формальная справедливость часто сочетается с бесцеремонной жесткостью. Чисто рассудочный человек равнодушен ко всему подлинно индивидуальному, потому что из индивидуального и возникают отношения и реакции, выходящие за границы логического рассудка, — и точно так же индивидуальность явлений чужда принципу денег. Деньги ведь спрашивают только о том, что является общим для всех, — о меновой стоимости, которая нивелирует любое качество и своеобразие, сводя все к вопросу «сколько?». Все сердечные отношения между людьми основываются на их индивидуальности, в то время как рассудочные превращают людей в числа, принимают их в расчет, словно безразличные предметы, представляющие интерес только тем, какую объективно исчисляемую пользу они могут принести, — примерно так житель большого города принимает в расчет своих поставщиков и своих покупателей, свою прислугу, а нередко и тех людей, с кем он обязан общаться в силу своего общественного положения. Противоположностью этому является характер более узкого круга, где неизбежно знакомство с индивидуальностями, которое так же неизбежно обусловливает и более сердечную окраску поведения, — все это совершенно иной мир по отношению к чисто объективному взвешиванию того, что дано и что получено взамен. (...)

Это очевидным образом взаимосвязано с денежной экономикой, до минирующей в больших городах, где она вытеснила последние остатки производства продуктов для собственного потребления и остатки непосредственного товарообмена и с каждым днем все больше уничтожает работу для конкретного клиента, — связано так тес но, что никто уже не мог бы сказать, что было сначала: подталкивал ли горожан к денежной экономике интеллектуалистский душевный склад или, на оборот, она предопределила его. С определенностью можно лишь сказать, что форма жизни, которую представляет собой большой город, является самой питательной почвой для их взаимовлияния. В доказательство этого я приведу лишь высказывание самого крупного английского специалиста по конституционной истории: на протяжении всей английской истории, пишет он, Лондон никогда не был сердцем Англии, часто был ее рассудком и всегда — ее кошельком!

E70c5e4facc3a8056091a8d585982fabfdaa7bf9
Фото: Владимир Астапкович / РИА Новости

В одной, казалось бы, незначительной поверхностной черточке жизни объединяются весьма характерным об разом те же самые душевные течения. Современный дух становится все более и более духом расчета. Идеалу естествознания, мечтающего превратить мир в арифметический пример и каж дую частицу его зафиксировать в математических формулах, соответствует бухгалтерская точность практической жизни. Это следствие денежной экономики: именно она заполнила каждый день жизни столь многих людей срав нениями, подсчетами, численными измерениями, сведением качественных показателей к количественным. Благодаря тому что сущностью денег является счет, в соотношение элементов жизни пришли точность, отсутствие погрешностей в определении равенств и неравенств, недвусмысленность в соглашениях и договоренностях о встречах, которая внешне обеспечивается всеобщим распространением карманных часов. Однако на самом деле и причиной, и следствием этой сущностной черты жизни являются условия большого города. (...)

Пунктуальность, доступность расчету, точность, которых властно требуют от жизни горожанина сложность и пространственная протяженность большого города, не только теснейшим образом связаны с денежной экономикой и интеллектуализмом, но и неизбежно окрашивают содержание этой жизни, способствуют удалению из нее тех иррациональных, инстинктивных, суверенных характерных черт и импульсов, которые по природе своей стремятся сами определять форму жизни, а не принимать ее извне — всеобщую и схематически точную. (...)

Те самые факторы, которые в математической и хронологической точности жизни соединились и образовали нечто в высшей степени безличное, способствуют, с другой стороны, образованию чего то в высшей степе ни личного.

Нет, пожалуй, другого душевного явления, которое было бы так безусловно свойственно именно большому городу, как высокомерное равнодушие, вызванное пресыщенностью. Оно прежде всего является следствием тех быстро сменяющихся и плотно спрессованных контрастных раздражений нервов, от которых, как мы пред положили, произошла и повышенная интеллектуальность жителей больших городов. Именно поэтому люди глупые и изначально не обладающие живостью духа обычно бывают далеко не равнодушны. Жизнь, заполненная неумеренными наслаждениями, пресыщает человека, потому что возбуждает его нервы, вызывая предельно сильные их реакции до тех пор, пока они в конце концов вовсе не перестанут как либо реагировать. (...)

Поэтому большие города — главные пункты денежного обращения, где продажность всех вещей бросается в глаза гораздо сильнее, нежели в населенных пунктах меньшего раз мера, — и представляют собой подлинные средоточия пресыщенного равнодушия. В нем как бы достигает своей кульминации эффект от той концентрации людей и вещей, которая раздражает нервы индивида до пределов их возможностей. В силу чисто количественного усиления тех же условий этот эффект переходит в собственную противоположность — в свойственную равнодушию способность к приспосабливанию, когда последнюю возможность спокойно принимать форму и содержание городской жизни нервы открывают для себя в том, чтобы вообще на них не реагировать: самосохранение некоторых натур покупается за счет обесценивания всего объективного мира, а это в конце неизбежно при водит к тому, что у них возникает чувство такой же обесцененности своей собственной личности. Выбирает эту форму существования сам субъект, но, чтобы сохранить себя в условиях большого города, ему приходится осуществлять столь же негативное поведение социального характера. Духовное отношение жите лей большого города друг к другу можно с формальной точки зрения назвать замкнутостью.

Если бы на непрерывное внешнее соприкосновение с бес численными людьми должны были отвечать столь же многочисленные внутренние реакции, как в маленьком городе, где человек знаком почти со всеми, кого встречает, и ко всем хорошо относится, то это вело бы к пол ной внутренней атомизации человека и приводило бы его в совершенно невообразимое душевное состояние. (...)

Жизнь античного или средневекового малого города накладывала на индивида — в том, что касалось передвижения или установления связей вовне, а также самостоятельности и дифференциации внутри, — такие ограничения, при которых современный человек не смог бы дышать. И по сей день житель большого города, попав в маленький городок, испытывает такое же (хотя бы по природе) стеснение свободы. Чем уже тот круг, который образует нашу жизненную среду, чем более скудны наши связи с другими, размывающие границы этого круга, тем боязливее он следит за тем, что каждый из нас делает, какой образ жизни ведет, какой образ мыслей имеет, и тем больше вероятность, что количественное или качественное отличие эти границы раз рушит. В этом отношении античный полис, судя по всему, обладал природой маленького города. Непрерывная угроза его существованию со стороны далеких и близких врагов обусловливала высокую сплоченность его жителей в политическом и военном отношении; один гражданин надзирал за другим, а коллектив ревниво взирал на индивида, чья частная жизнь была вследствие этого затеснена до такой степени, которую он мог компенсировать разве что деспотизмом по отношению к собственным домочадцам. Необычайная оживленность и возбужденность афинской жизни, ее уникальное многоцветие объясняются, возможно, тем, что народ, состоявший из крайне индивидуальных по своей натуре личностей, боролся с постоянным внутренним и внешним давлением деиндивидуализирующего малого города.

815b74e8afff6273d21444740225ac586d12094c
Фото: Hulton Archive / Getty Images

Около 1835 года, Palazzo Reale в Неаполе, построенный в начале XVII века

Это порождало атмосферу напряженности, в ко торой более слабых подавляли, а сильных подстрекали к самым страстным демонстрациям своей гражданской состоятельности. Именно благодаря этому в Афинах достигло расцвета то, что мы, не будучи в состоянии точно об рисовать, в духовном развитии нашего вида вынуждены назвать «общечеловеческим», ибо взаимосвязь, фактическая и историческая действительность которой здесь утверждается, состоит в следующем: самые широкие и самые общие содержания и формы жизни внутренне связаны с самыми индивидуальными; и для тех и для других общей предварительной фазой или общим противником выступают тесные образования или группировки, которые ради самосохранения борются в равной мере и со всем широким и общим вне себя, и со всем свободно движущимся и индивидуальным внутри себя. Как в феодальную эпоху «свободным» был тот человек, который находился под юрисдикцией государства, то есть подчинялся праву самой крупной социальной группы, а «не свободным» — тот, кто находился под юрисдикцией лишь одного небольшого феодального образования, а обще государственному праву не подчинялся, так ныне, в духовном и утонченном смысле, житель большого города «свободен» в противоположность жителю маленького города, который стеснен всякими предрассудками и мелочны ми требованиями.

Ведь индифферентность и замкнутость по отношению друг к другу — духовные условия жизни больших групп — обеспечивают индивиду независимость, и этот их эффект нигде не ощущается так сильно, как в самой плотной толчее большого города, потому что именно телесная близость и теснота как раз и делают особенно заметной духовную дистанцию. Очевидно, что если человек ни где не чувствует себя таким одиноким и покинутым, как в сутолоке большого города, то это лишь оборотная сторона этой свободы; ведь и здесь, и повсюду совершенно необязательно отражением свободы человека в его чувственной жизни является комфортное самоощущение. Не только сам размер территории и численность населения делают большой город средоточием личной, внутренне внешней свободы (поскольку между нею и увеличением социального образования во всемирной истории существует корреляция): эффект больших городов распространяется и за их зримые пределы, превращая их в средоточия космополитизма. (...)

Наиболее значимая сущность большого города заключается в том, что его функциональная вели чина выходит за его физические границы, и то воздействие, которое он распространяет вокруг себя, возвращается обратно и придает его жизни вес, существенность и ответственность. Как человек кончается не там, где проходят границы его тела или той зоны, которую он непосредственно заполняет своей деятельностью, а только на тех рубежах, которых достигает сумма всех воздействий, исходящих от него в пространстве и во времени, — так и город состоит из совокупности воздействий, выходящих за его непосредственную черту: именно они задают его подлинный размер, в котором находит свое выражение его бытие.

На это указывает уже логическое и историческое дополнение пространственной раскинутости большого города — индивидуальная свобода, которую следует понимать не только в негативном смысле, просто как отсутствие препятствий для пере движения, предрассудков и мещанских ограничений: в ней главное то, что особость и несравнимость, которыми в конце концов так или иначе обладает любая натура, проявляются в образе жизни. То, что мы следуем законам на шей натуры, — а это ведь и есть свобода, — становится нам самим и другим людям вполне ясно и несомненно толь ко тогда, когда проявления этой натуры еще и отличаются от проявлений натур других; только невозможность спутать нас с кем либо доказывает, что наш способ существования нам не на вязан другими.

Города — прежде всего средоточия максимального хозяйственного разделения труда; в этом они порождают та кие крайние явления, как, например, доходная профессия «четырнадцатых» в Париже: это люди (их жилища можно опознать по соответствующим вывескам), которые в обеденный час всегда наготове, в подобающем костюме, так что их можно быстро вызвать и добавить к компании, садящейся за стол, если в ней оказалось тринадцать чело век. Пропорционально своему размеру город все более полно обеспечивает главные условия разделения труда: круг потребителей, величина которого позволяет ему приобретать в высшей степени многообразный набор товаров и услуг, а при этом скученность индивидов и их борьба за клиента принуждают каждого к специализации, чтобы его не так легко мог от теснить другой. Главное — в том, что борьбу за пропитание, которая раньше велась с природой, городская жизнь превратила в борьбу за человека: ту выгоду, за которую борются, здесь получают от человека, а не от природы. (...)

F48a2954f7b64364c414a5aaaf20af60fcbffd24
Фото: Владимир Астапкович / РИА Новости

Когда оказываются исчерпаны возможности количественного наращивания значения и энергии, люди переходят к качественному обособлению, дабы хоть таким способом — возбуждая чувствительность к различиям — завоевать внимание социального окружения. Это в конце концов ведет к самой нарочитой прихотливости, к характерной именно для больших городов экстравагантности, причудливости, стремлению выделиться, любви к драгоценностям, причем смысл всего этого уже вовсе не в содержании подобного поведения, а лишь в его форме — в том, чтобы отличаться, выделяться и благодаря этому стать заметным. Для многих натур это последнее средство сохранить — окольным путем, через сознание других — хоть какую то самооценку и осознание того, что они занимают какое то место. В том же направлении действует и другой момент, неприметный, но обладающий, пожалуй, заметным суммарным действием: жителю большого города доводится встречаться с другими лишь редко и недолго (по сравнению с общением в малом городе), и из за этого соблазн предъявить себя в подчеркну том, концентрированном, максимально характерном виде тут гораздо выше, нежели там, где люди видятся часто и подолгу, в силу чего у каждого из них складывается однозначное представление о личности другого. Однако самая глубинная причина, благодаря которой именно большой город побуждает человека стремиться к наиболее индивидуальному личному бытию (независимо от того, насколько оправданно и насколько успешно это стремление в каждом отдельном случае), заключается, на мой взгляд, вот в чем.

Развитие современной культуры характеризуется перевесом того, что можно назвать объективным духом, над субъективным; то есть в языке и в праве, в производственной технике и в искусстве, в науке и в предметах домашнего обихода воплощена сумма духа, за ежедневным увеличением которой духовное развитие субъектов следует лишь очень частично и со все нарастающим отставанием. Если мы окинем взором, например, гигантскую культуру, которая за последние сто лет нашла свое воплощение в предметах и познаниях, в институтах и удобствах, а потом сравним с нею культурный прогресс индивидов за этот же срок (хотя бы в высших сословиях), то между темпами их роста обнаружится ужасающее расхождение, а по некоторым позициям даже скорее регресс куль туры индивидов — в том, что касается духовности, тонкости, идеализма.

Это расхождение вызвано главным образом нарастающим разделением труда, требующим от индивида все более одно сторонней эффективности, максимальное усиление которой достаточно часто приводит к тому, что его личность как целое увядает. Во всяком случае, индивид оказывается все слабее и слабее в сравнении с буйно разрастающейся объективной культурой. Он — может быть, не столько в своем сознании, сколько на практике и в темных общих ощущениях, порождаемых ею, — низ веден до статуса пренебрежимо малой величины, пылинки перед лицом гигантской организации вещей и сил, которые постепенно отнимают у него все его достижения, все его духовные до стояния, все его ценности и переводят их из формы субъективной жизни в форму жизни чисто объективной. (...)

Атрофия индивидуальной культуры вследствие гипертрофии культуры объективной — при чина той яростной ненависти, которую питают к большим городам проповедники крайнего индивидуализма во главе с Ницше. Но по этой же самой при чине их именно в больших городах так страстно любят: именно горожанину они представляются провозвестниками его самой неутоленной тоски и избавителями от нее. Если мы зададимся вопросом о том, каково историческое место этих двух форм индивидуализма, питаемых количественными параметрами большого города, — то есть индивидуальной независимости и создания личной свое обычности, — то во всемирной истории духа большой город приобретет совершенно новую ценность.

XVIII век застал индивида в насилующих его, обессмыслившихся путах по литического, аграрного, цехового и религиозного характера. Они стесняли человека, как бы навязывая ему неестественную форму и давно уже став шее несправедливым неравенство. В этой обстановке возник призыв к свободе и равенству — вера в то, что индивид обладает полной свободой перемещений между всеми социальными и духовными состояниями и что свобода эта проявит во всех людях то общее благородное зерно, которое природа в каждого заложила, — а общество и история лишь не дали ему правильно развиться.

Наряду с этим идеалом либерализма формировался в XIX столетии — усилиями Гёте и романтиков, с одной стороны, и под влиянием экономического разделения труда, с другой, — еще один идеал: освобожденные от исторических пут индивиды хотят теперь еще и отличаться друг от друга. Уже не «всеобщий человек» в каждом индивиде, а именно его качественная единственность и неповторимость составляют теперь его ценность. В борьбе и в меняющихся переплетениях этих двух способов задавать субъекту его роль в обществе протекает внешняя и внутренняя история нашей эпохи. Функция больших городов заключается в том, чтобы предоставлять арену для их борьбы и попыток примирения: как мы увидели, своеобразные городские условия дают возможности и стимулы для развития обоих.

Благодаря этому они занимают совершенно уникальное, обеспечивающее им несомненную значимость место в развитии душевного бытия; они оказываются од ним из тех великих исторических образований, в которых противоположно направленные течения, охватывающие жизнь, словно бы на равных соединяются и раскрываются. Но это означает, что большие города, какую бы симпатию или антипатию ни вызывали в нас их отдельные проявления, находятся совершенно вне пределов той сферы, по отношению к которой нам пристало бы занимать позицию судьи. Эти силы вросли в корни и крону всей исторической жизни, в которой мы представляем собой мимолетную жизнь одной клетки, а потому наша задача заключается не в том, чтобы обвинять или прощать, а лишь в том, чтобы понимать.

По рубрике
«Мы даем простые советы»
Урбанистика
13 сентября
«Мы боремся друг с другом, разрушаемся и больше никому не верим»
Урбанистика
7 сентября
«Мы имеем весы с двумя дьяволами на разных чашах»
Урбанистика
31 августа
«Нет ничего святого, того, что нельзя трогать»
Урбанистика
25 августа
Самое читаемое
«Такого еще никто не делал»
14 сентября
«На меня обижаются подвыпившие мужчины»
18 сентября
Мокрое место
17 сентября
«Счастливы до попы»
15 сентября