«Мечтаю покататься на велосипеде»
 / Фото: Борис Кудояров / РИА Новости

Историй, которые могут рассказать люди — миллионы, если не больше. Но есть среди них те, которые не про случай, а про жизнь. Их интересно слушать, их интересно пересказывать, но, главное, их важно помнить. МОСЛЕНТА решила собрать некоторые из таких историй, услышанных от москвичей — разного возраста, профессий, взглядов и национальностей. Хотите рассказать что-то про себя или своих близких? Пишите по адресу story@moslenta.ru. Ну, а сегодня мы публикуем монолог 93-летней москвички — врача-дерматолога Эсфирь Рабинович.

***

Вообще-то, надеялась совсем на другое, но в итоге оказалась одна. Для других такой поворот не особо и страшен, но мне-то было всего семнадцать. Не пуганная, так сказать, лань, девочка-евреечка из Ленинграда, перемещавшаяся до этих пор в пространстве все больше по двум маршрутам: от дома до школы вдоль берега Мойки, да от Питера до Шклова, где один Бог знает, сколько поколений моих родственников сменилось. Были ли там белорусы, русские? Были, но — мало. Все больше, куда ни глянь, еврейские домики возле парка. Там — Шульман, тут — Рыскин, здесь — Шнеерсон или кто-то другой. Разве упомнишь всех!

Немцы вошли сюда быстро. Собрали всех, кто на глаза попался — Шульмана, Рыскина, Шнеерсона, Каца с Лесманом, Эльмана с Пейсихисом и тут же, прямо в парке, расстреляли. Неусихина, кстати, тоже — но он рад был хотя бы тому, что одна из дочерей его и трое внуков прошмыгнули в переулок, пробежали дворами, да в лесу спрятались.

***

Знала ли я про это? Да, откуда! Рассказали сильно позже и про моего деда-Неусихина, и про всех остальных: Шульмана, Рыскина, Шнеерсона, Каца с Лесманом, Эльмана с Пейсихисом. Издалека, кстати, все казалось не таким страшным: были люди, исчезли люди, словно бы и не было их. Шульман, Рыскин, Шнеерсон… Вот мой дедушка Неусихин — это да. Это — да… Рассказывали после, кстати, что та дочь дедушки, моя тетя, со своими детьми ночами из леса все же выходила — шла тихо по деревне, кушать просила, кто-то даже давал. Жалели.

F751d72db8126197d749b6b05077b1589b207b6e
Фото: архив Эсфирь Рабинович

«Меня же Эсфирью зовут, а хозяйка называла меня Эса. Звала к себе каждый вечер. Расстилала газетку, давал гребень да велела: «Эса, чеши!»

Рассказывали еще: два дедовских внука — братья мои двоюродные — вдруг решили к партизанам податься. Чего, мол, в лесу-то высиживать просто так? И пошли. А через недельку весточка прилетела: в соседнем селе немцы отловили двух каких-то братьев. Расстреливать собираются. Вот дочка деда-Неусихина и пошла в то село, чтобы с мальчиками своими проститься, да, пока добиралась, лишилась рассудка. Ходила простоволосая по площади, руки заламывала, кричала что-то. В нее и выстрелили. Те, пойманные, оказались, кстати, не ее сыновьями…

***

На что надеялась я в эвакуации, вдали от своего Ленинграда? Чуть пересидеть, конечно. Вот, сейчас-сейчас, еще пара дней, а там уже и мама приедет. Маму же тоже эвакуировать должны, как иначе, иначе глупость какая-то.

Ну, глупость. И что?

Мама ждала моего папу. Папа рыл окопы. А как дорыл, так тут же и был на фронт отправлен, в какую-то мотороту — вот такой сюрприз, так что пришлось маме садиться в поезд в одиночестве. Сидела она в нем семнадцать суток. Только поезд никуда не пошел, потому что блокада началась.

А я… Поселили меня у престарелой семейной пары в крошечной деревушке под Пермью.

***

Меня же Эсфирью зовут, а хозяйка называла меня Эса. Звала к себе каждый вечер. Расстилала газетку, давал гребень да велела: «Эса, чеши!». Я и чесала, а вши хозяйкины так на газетку и прыгали, успевай только давить.

97222dacfd2bf3545f76fef3dcd08686e182a5e2
Фото: Давид Трахтенберг / РИА Новости

«Мама моя, блокадница, до войны заведовавшая складом на шляпной фабрике, вспоминала, как в первый день блокады к ней фабричный директор пришел и предложил втихаря ткани распродать. Большие деньги, мол, сделаем»

Хотелось выбраться страшно. Пусть не к маме — пусть хоть от вшей. А тут слух прошел, что в деревенской гостинице ректор сельхозинститута остановился. Вот я к нему и пошла. Он меня сразу зачислил, да только как я на первых занятиях посидела, как послушала про все эти гектары, так и разревелась, потому что, ну, не мое это совершенно! Так что через пару недель пошла я к ректору мединститута. Поплакалась, рассказала о себе. А он мне: приходи завтра!

В медицинский он меня зачислил без документов, да еще и комнату в общежитии дал, хороший человек.

Так и училась. Так и жила. Сама на фронт хотела, да не пустили: «Отец твой воюет, брат воюет, куда ты еще лезешь, пигалица?!»

***

Письма? Да, не получала почти.

Мама моя, блокадница, до войны заведовавшая складом на шляпной фабрике, вспоминала, как в первый день блокады к ней фабричный директор пришел и предложил втихаря ткани распродать. Большие деньги, мол, сделаем. Она отказалась и уволилась. После — в ЖЭКе работала. Рассказывала: ЖЭК был на первом этажа нашего дома. Выходила из своей квартиры утром, спускалась по лестнице, через трупы перешагивая. Трупы появлялись каждую ночь. А однажды кто-то в дверь скрестись начал и тонко так шелестеть: «Суп, тетя Мина, дайте суп!» Оказалось, муж подруги. Открыла, отмыла, накормила, утром он ушел на завод, да больше не вернулся — ни к ней, ни к себе, вообще никуда. Умер по дороге.

Я все это поздно узнала — до Перми-то, в эвакуацию, информация не доходила. Вот и училась в институте своем, и думала, что мама сыта, что брат не погиб, что живы Шульман, Рыскин, Шнеерсон, Кац с Лесманом, Эльман с Пейсихисом. И что дед-Неусихин сидит по-прежнему на старом стуле в своем одноэтажном домике возле шкловского парка, а рядом с ним его дочь и его внуки.

Внуки эти, к слову, и правда выжили. Два брата всю войну пропартизанили, сестру в деревне тетка одна приютила: сожительствовала с полицаем, а вот, поди ж ты, прятала у себя еврейскую девочку…

44d63d968755fc3dc9dca7b51abc1321506987ef
Фото: архив Эсфирь Рабинович

«Вспоминаю всех, по кому скучаю: деда-Неусихина, маму и отца, Шульмана, Рыскина, Шнеерсона, Каца с Лесманом, Эльмана с Пейсихисом, своего мужа, чтоб ему было пусто!»

***

Я не знаю, как я одна в этой Перми выжила. Первое письмо от мамы было настоящим счастьем. Мне было семнадцать, но я тогда невероятно повзрослела. Там, в эвакуации, я и познакомилась со своим будущим мужем, мы в институте в одной группе оказались. Может, если бы его взяли в армию, а не в эвакуацию отправили, жизнь моя сложилась бы иначе? Как? Осталась бы в Ленинграде, вместо того, чтобы переехать в Москву.

Мне в Москве поначалу непросто было: ни родственников, никого, жизнь какая-то другая, даже слова другие. После медицинского институт долго работала на Московском протезно-ортопедическом предприятии, где в то время делали протезы для Алексея Маресьева, про которого «Повесть о настоящем человеке» написана. Видела его несколько раз. Красивый. Потом прошла переобучение и стала дерматологом.

Жили так, что многие завидовали — на Садово-Самотечной, в доме 6, строение 1, принадлежавшем когда-то сыну знаменитого водочника Смирнова. Высоченные потолки, огромные комнаты, лепнина, бронзовые светильники и дверные ручки, зеркала — все от старых хозяев. У моего свекра там еще и кабинет отдельный был, он врачом работал, принимал больных на дому. Дочка моя в одну школу с Высоцким ходила. А потом дом на капремонт поставили. Предложили или временно в переселенческий фонд переселиться — лет на пять, или взять другую квартиру — в пятиэтажке в Останкино. Выбрали 1-ю Останкинскую. О чем мы тогда думали — я не знаю. Просто понравилось, что тихо, рядом парк, дворец Шереметьевский, магазинчики. Потом мы в Москву из Ленинграда мою маму перевезли — тоже в пятиэтажку, рядом с нами. Она очень переживала. Вышла из поезда и, видимо поняв, что ее ленинградская история подошла к концу, тут же угодила в больницу с инсультом. А муж... Намучилась я с ним, выпивал иногда. Но я его очень любила, очень. Ему было бы сейчас 95 лет. Мне сейчас — 93.

035b6b6289d461e3877547361ca3756cd9f869d2
Фото: wikimapia.org

«Жили так, что многие завидовали — на Садово-Самотечной, в доме 6, строение 1, принадлежавшем когда-то сыну знаменитого водочника Смирнова»

***

Устала я уже, но умирать боюсь — вдруг это больно. Вот и живу пока. Фантазирую только постоянно, как все будут себя вести, когда узнают, что я того... индрерт. Внук мой старший, наверняка, будет больше всех суетиться: обзванивать всех, организовывать, думать, что на стол поставить. Мне это приятно...

***

Какие у меня на сегодня планы? Да, какие уже могут быть дела в моем возрасте! Так, только в парикмахерскую схожу: волосы покрашу и прическу сделаю. И еще повспоминаю всех, по кому скучаю: деда-Неусихина, маму и отца, Шульмана, Рыскина, Шнеерсона, Каца с Лесманом, Эльмана с Пейсихисом, своего мужа, чтоб ему было пусто!

***

О чем из того, что недодала мне судьба, я переживаю до сих пор? Нормальное детство хотелось бы. А еще... знаешь, мне ведь ни разу в жизни не довелось покататься на велосипеде…

Материалы по теме
«Мой прадед был писарем хивинского хана!»
Город
15 марта
«Мне нужны бабульки с огурцами»
Город
8 февраля
«Такого не бывает в путеводителях»
Город
5 декабря
По рубрике
«Заказывали поросенка с кашей, ящик вина и полбочки солений»
История
29 сентября
«На втором этаже разрешалось курить»
История
27 сентября
«А манекенщицы… Их было много!»
История
19 августа
Решили отдохнуть
История
12 августа
Самое читаемое
«Здесь можно долго стоять, ждать, когда кассирши обо всем поговорят»
18 октября
«Мы стоим выше людей готики»
16 октября
«Переезжают в надежде на то, что им будет лучше жить»
14 октября
«Реальность прекрасна своими изъянами»
19 октября